В последнее время вокруг имеет место быть много обсуждений того, что происходит в школе, и чем мы на самом деле здесь занимаемся. Есть люди, которые не понимают и не принимают происходящего, и в итоге уходят. Есть и такие, что, наоборот, вошли во вкус — меняются и расцветают прямо на глазах. Многие — в недоумении. Некоторые спрашивают, причем здесь вообще танго и танго ли это. Некоторые называют это психологией и даже терапией. Мне кажется, что пришло время дать некоторые пояснения.

Напомню, что чуть больше года назад я уже писал текст под названием «Зачем школа», в котором основные идеи того, чем мы здесь занимаемся, уже были вполне четко сформулированы. Но в том тексте не было одного очень важного измерения, которое сейчас как раз всеми много обсуждается — зачем это всё каждому из нас. Что получает от участия в этом процессе каждый из участников лично для себя? Что может унести с собой? И куда?

Есть два взгляда на аргентинское танго, два подхода к нему. Сразу стоит уточнить, что когда я их описываю, я намеренно беру только один край — то, что Макс Вебер называл идеальным типом. Реальные школы танго и учителя танго могут быть очень разными. Я сейчас не о них, а об идеальных типах — о видах отношения к танго, которые существует внутри каждого из нас.

Взгляд первый, более распространенный, делает акцент на том, что танго — это социальный танец. То есть танец, предназначенный для общения между людьми по некоторым заранее согласованным правилам. При таком подходе танго учат танцевать так, чтобы человеку было легко вписаться в танго-сообщество, в социум. Учат правилам поведения в социуме и принятым там способам движения.

Целью таким образом ориентированного процесса обучения чаще всего является способность танцевать на милонгах. Параметр, по которому отслеживают достижение цели, — это знание базового языка движений, используемого на милонгах. Полагается очевидным: чтобы танцевать танго, нужно этот язык знать — для начала хотя бы крест, очо и хиро, потом всякие сакады, парады и барриды, еще потом — кольгады и волькады, и так далее и тому подобное. Люди и изучают этот язык некоторое время, а потом в какой-то момент «решаются» пойти на милонгу, и попробовать на этом языке там поговорить — то есть потанцевать.

В таком отношении к танго хорошим танцором считается тот, кто знает много элементов (слов языка), и способен вписывать их в музыку в живом процессе танцевания на милонге. Совсем круто — если он может это делать на показательном выступлении, под взглядом зрителей. Если такой подход реализован чисто, то обычно чем лучше танцор, тем сложнее ему танцевать с теми, кто базового языка танго не знает или знает его плохо. И поэтому логично, что не знающие языка люди оказываются за пределами сообщества. Хочешь танцевать — иди учи язык хотя бы в минимальном объеме, а не выучил — не приходи.

Другим краем является отношение к танго как к духовной практике. Эти слова в контексте танго как-то не очень принято использовать, даже теми, кто реально такое практикует. Но более подходящих я подобрать не могу. Правда, в европейской культуре есть еще одно слово, которое означает практически то же самое — это слово «искусство». Но с ним есть одна проблема. Если я буду говорить о танго как искусстве, то все автоматически будут себе представлять танцевальные выступления на сцене, потому что такова сегодня основная форма жизни искусства танца.

Но я говорю не о выступлениях, я говорю о личном, персональном искусстве, искусстве жизни, о «способе духовной самореализации человека посредством чувственно-выразительных средств» (реальная цитата из словаря). И поэтому предпочитаю говорить о духовной практике — то есть о работе над собой с целью пробуждения и усиления контакта с собственным духом. Такая работа — это всегда в первую очередь психологическая работа, работа души. И, как легко можно догадаться, она никоим образом не может быть решена через изучение языка движений. Если мы говорим о пробуждении духа, то мы говорим о том, что руководить нашим танцем, вести его, должен именно дух, то есть инстанция заведомо более высокая, чем социум.

Собственно, в этом различении и состоит ответ на исходный вопрос. Для меня и танцевание танго, и занятия в школе — это моя личная духовная практика. Это усилия моей собственной души на пути к свету. И это — помощь в этом тем, кто приходит в школу учиться танцевать танго. Для меня танго — это открытое, свободное, спонтанное, осознанное и ответственное общение двух душ при помощи тела. Учиться танцевать танго для меня означает учиться принимать этот мир, себя и других людей такими, каковы они есть и принимать на себя ответственность за жизнь и действия в этом мире. То есть за свой танец. Всё это конечно же — задачи души. Хороший танцор для меня — это человек, с которым легко и интересно танцевать любому другому человеку, вне зависимости от его способностей, подготовки и знания конкретных движений.

Поэтому мы в школе не делим людей на начинающих и продолжающих, на знающих и незнающих, на способных и неспособных, на своих и чужих. Люди есть люди — две руки, две ноги, посередине сердце, а внутри душа. Любой человек может танцевать с любым другим, потому что все мы — дети Неба и Земли, все мы — странствующие в этом мире души, все — волшебные существа вселенной. Но чтобы быть танцором, нужно прежде всего быть собой. Нет никакой возможности войти в контакт с душой другого человека, не будучи в контакте со своей собственной. Этому мы и учимся на наших занятиях — быть собой, проявляться свободно, спонтанно, осознанно и ответственно, и принимать других такими, каковы они суть.

Весь мой собственный опыт говорит о том, что этому невозможно учить через форму. Необходимо выманить наружу внутренний свет человека и дать ему проявиться в теле. Я уже писал как-то в тексте «Об обучении и внутреннем свете»:

В этом состоит основная причина того, почему я стараюсь никогда не показывать никаких движений и фигур и вообще не учу танцевать по образцу — своему или чьему бы то ни было еще. Если в каждом человек есть свой собственный свет — он и должен вести наш танец, и над его пробуждением и необходимо работать. Танец каждого человека живет в его душе, нужно лишь найти дорогу к нему.

Когда свет начинает идти наружу, когда душа получила доступ к телу и начала выражать себя через него, мы можем учиться оформлять, развивать и улучшать способность души говорить с помощью тела, и тогда нам на помощь приходят и техника, и биомеханика, и геометрия, и любые другие знания и навыки — у кого какие есть в наличии. Но бесполезно учить тело танцевать, когда душа и дух в нем — спят. Сначала — пробуждение, потом — оформление.

Такая работа сама по себе довольно сложная, да вдобавок и я, конечно же, не очень хорошо к ней готов, в первую очередь в силу собственного невысокого уровня развития. Но это то, что я люблю делать, да к тому же всё равно умею лучше всего остального, поэтому я принимаю на себя все риски, и для тех немногих, кому это тоже нужно — держу такую вот школу. Организую и веду занятия парными аргентинскими танцами как духовную практику, хотя никто непосредственно этому меня не учил и никто из людей мне этого не поручал. Дон Хуан бы сказал, что так распорядилась сила, и я лишь стараюсь соответствовать месту, на которое она меня поставила, в меру своих скромных способностей.

И я бесконечно благодарен тем, кто приходит заниматься в школу, потому что я сам учусь у каждого пришедшего. Учусь соответствовать тому, о чем говорю и пишу сам — и в своих танцах, и в своей работе. И самым большим подарком для меня является возможность видеть, как танцуют люди, пришедшие в школу. Потому что я вижу, как танцует душа. Я вижу сущность людей, просвечивающую сквозь тело, вижу честность и искренность в их отношениях, вижу их невероятные (порой) усилия по поиску самих себя и собственного танца, честную и подлинную работу души.

А способность танцевать на милонгах и говорить на принятом там языке может быть, а может и не быть задачей на пути развития души. Я, например, очень долго не мог. Сейчас я могу танцевать с кем угодно и где угодно, но люблю танцевать — с людьми, близкими мне по духу. И говорить с ними не на языке фигур, а на базовом языке тела — том же языке, которым мы пользуемся, когда занимаемся любовью, обнимаем ребенка или гладим кошку. Потому что этот язык понимают все существа на свете, вне зависимости от их опыта и подготовки.